Мамочка, спаси!

«Мне уже перевалило за семьдесят три, но до сих пор не уходят из моей памяти случаи, когда не раз я был рядом со смертью, смотрел смерти в глаза, но какая-то неведомая сила уберегала и спасала меня (так и хочется произнести расхожее у верующих: «Бог миловал»).

Угнанный фашистами несовершеннолетним юнцом на подневольный труд в «Великую Германию», я оказался в середине июня 1942 года глубоко под землей в угольной шахте Штеркраде-5 близ города Оберхаузена (Земля Северный Рейн-Вестфалия).

В конце лета следующего года к нам в лагерь каким-то образом пробрался русский военнопленный, бежавший из концлагеря, назвался Федором и попросил его спрятать. Вскоре стало известно, что его ищут, и нас всех предупредили, что за укрывательство объявлен расстрел.

Федор, узнав об этом, решил уйти из нашего лагеря, дабы не подвергать опасности нас, но мы напросились бежать с ним, так как он знал дорогу в Бельгию, в отряд Сопротивления. Но, видимо, среди наших лагерных нашелся стукач: не успели мы даже отойти от лагеря, как нас окружили полицейские, а один из них выхватил пистолет и в упор выстрелил в Федора. Потом наставил пистолет на нас с напарником («Мамочка, родненькая, прощай!» — промелькнуло в голове), но… стрелять не стал, а стал бить нас и кричать, чтобы мы притащили тачку. В нее погрузили Федора, который уже потерял сознание. Когда мы привезли его в лагерь, он тут же скончался. Тело Федора забрали полицейские, видимо, из того лагеря, откуда бежал Федор, а нас с напарником отхлестали плетьми.

После открытия второго фронта 6 июня 1944 года мысль о побеге в Россию за тысячи километров отпала сама собой. А тем временем налеты союзной авиации участились. На наш лагерь стали падать огромные, 250-килограммовые бомбы. Многие из нас, изнуренные 12-часовым трудом, не ходили по тревоге в бомбоубежище — будь, что будет! Я тоже лежал головой к глухой стене, но в самом конце барака на нижних нарах. Когда начали рваться бомбы, меня охватила невольная дрожь, зуб на зуб не попадал, как говорится, я со слезами молил мою мамочку оградить меня от смерти. И… то ли взрывная волна и радиус летящих осколков не достигли меня, то ли мама помогла, но я снова остался жив.

28 февраля 1945 года наш лагерь выстроили для марша в более отдаленные от фронта районы. Когда колонна входила в какое-то селение, мы с напарником, улучив момент, шмыгнули в первый попавшийся открытый двор. Через несколько минут осторожно выглянули из-за калитки и увидели «хвост» колонны, скрывающийся за поворотом. Мы ринулись в обратный путь, поближе к Рейну, к фронту. Через пару дней нас поймала полевая жандармерия и повела через поле на расстрел. И я невольно опять обратился мыслями к моей мамочке: спаси и помилуй нас!

В небе барражировал моноплан — однокрылый самолет-разведчик, «стрекоза» — и, видимо, корректировал огонь своих орудийных расчетов, потому что буквально через пару минут начался интенсивный обстрел немецких позиций. Снаряды ложились все ближе и ближе к нам. Мы попадали на землю, а когда артобстрел закончился, обнаружили, что сами легко ранены, а оба конвоира убиты.

Не буду утомлять вас рассказом обо всех своих мытарствах, скажу только, что мы еще раз попали к немцам, на этот раз в лагерь смертников. И опять я просил помощи у моей мамочки. Во время бомбежки нам удалось бежать и некоторое время спустя добраться до своих.

Прошли десятилетия. Уже никого не осталось в живых из нашей семьи. После смерти мамы у меня долгое время лежали неразобранными ее документы, тетрадки, всевозможные записи, дневники.
Спустя несколько лет, когда возникла необходимость переехать на другое место жительства, я все-таки пересмотрел весь ее «архив». И каково же было мое удивление, когда в одной из тетрадок я нашел записи ее снов и видений. То, что там было написано, в точности отражало рассказанное мною. Она видела меня в моменты опасности и истово молила Бога уберечь меня от смерти. И он уберег…»

 
Николай Кочергин,
Москва

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *