Принёс извещение… домовой

«Год — 1942-й. Мне восемь лет. Фронт приближался к Сталинграду. Труженики колхоза им. Мичурина, что в селе Дубовый овраг, расположенном немного южнее города, сутками не возвращались из полеводческих бригад, стараясь быстрее убрать урожай. Среди них была и моя мать Анна Сергеевна. А я сидел дома один.

И вот однажды поздним вечером, когда мои сверстники разбежались по домам, я тоже отправился восвояси. Войдя в дом, я первым делом натер чесноком небольшую краюху черного хлеба, положил ее на стул у кровати и пошел в святой угол, где у нас на божнице стояли две иконы. Мать моя была не очень набожной, но в Бога верила и каждый вечер перед сном молилась перед этими иконами. И вот я, оставшись один, решил последовать ее примеру, хотя ранее, когда мать бывала дома, этого не делал.

Помолившись, я с краюхой хлеба забрался под одеяло и стал с аппетитом уплетать ее. Заканчивая свою трапезу, я вдруг услышал прямо над собой на чердаке какие-то глухие удары. Ничего не понимая, я начал прислушиваться к ним. Удары были похожи на редкие размеренные шаги человека в валенках, направлявшегося к чердачному лазу, ведущему в сени. Мне казалось, что я слышу, как этот некто протискивается в лаз. И вот шаги уже в сенях. Несколько мгновений, и дверь, которую я закрыл изнутри на крючок, со свойственным ей легким скрипом открылась и тут же захлопнулась.

Комната нашей хаты была разделена деревянной перегородкой с дверным проемом без самой двери. Расстояние от входной двери до перегородки метра три. И вот после нескольких шагов в этом проеме появляется человек. В открытые окна падает слабый лунный свет, и в полумраке я различаю, во что он одет: черный с белыми оторочками полушубок, темные штаны, лицо бледно-матовое, застывшее.
В согнутых руках на уровне груди у него белый лист бумаги. Моя кровать по отношению к нему слева, а образа — справа. Остановившись, он несколько секунд смотрел в святой угол, затем медленно, через правое плечо повернулся кругом, и все повторилось в обратном порядке: снова шаги, открылась — закрылась дверь, шаги в сенях, возня в чердачном окне, шаги по чердаку до того места, где они возникли, и тишина…

За все это время страха я не испытал. Была жуть, непонимание происходящего, но страха не было. Укрывшись с головой одеялом, я затих и не заметил, как уснул. Наутро я обо всем рассказал соседям.
Женщины обсуждали мой рассказ, жалели меня: «Ох, Шурка, страху-то какого ты натерпелся». А общий вывод сделала бабка Акулина: «Хозяин это приходил, на Павла извещение приносил».
Павел — это мой отец, и я понимал, о ком идет речь, но кто такой хозяин, я не знал. (Впоследствии узнал, что так в деревне называют домового.)

Потом приехала мать. Обо всем узнав, горько всплакнула, меня пожалела, и все потихоньку забылось.
Подошедший фронт прервал у нас почтовую связь. Потом отгремела Сталинградская битва, фронт передвинулся на запад, но мы с матерью до конца войны так и не получили ни одного письма от отца.

После войны мать через военкомат сделала запрос, на который вскоре пришел ответ, что мой отец Лунев Павел Сергеевич погиб в 1942 году. Как тут не вспомнить тот приход ко мне хозяина — домового?!»

Александр Лунёв, 
Волгоград

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *